Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

Серёжа заметил, что толпа растворилась.

– Ничего, завтра вернутся. Никому не хочется на холоде стоять. Кроме меня. – Она приподняла руку. – Смотри, как его гладит луна.

– Кого?

– Стол. Смотри, как он разрушил окно и теперь стоит, пока его обливают светом. Днём он такой… Чёрный и грозный, а по ночам мягкий и спит, успокаивается. Ни скрипа, ни шороха. Никто ему не нужен, и никуда он не денется с этого места.

Серёжа не хотел ничего отвечать, но слова «о другой стороне у всех вещей» всё-таки сорвались с его языка. Они вылетели быстрее, чем он успел подумать, и сказанное показалось ему бесполезным, хотя в его голове эта мысль мерцала и придавала всему значение. Германистка не расслышала:

– Что?

– Извините, – ответил Серёжа. Он увидел, что она поворачивается к нему, и, попрощавшись, поспешил к парадной.

В комнате его ждал обогреватель и запах сладкого фруктового дыма.

6

Раз в год летом баба Рита обзванивала своих сестёр и всех друзей их большой семьи, приглашая тех, кто может, собраться и поехать с ночёвкой к облюбованному ими берегу на границе между Дымском и Башкирией. Они брали килограммы сырого мяса и ехали полтора часа по сосновому лесу и полю, чтобы незаметно свернуть в одном месте и, подняв пыль, очутиться на зелёном обрыве, под которым текла река Чёрная. Не было ни года, чтобы они не поехали. В том июле, когда пьяный дядя схватил Серёжу за руку, ему только что исполнилось восемнадцать – значит, это была их с бабушкой восемнадцатая поездка.

В это последнее лето перед тем, как он уехал из Дымска учиться, Серёжа был звездой их поездки. Все знали, что он замечательно сдал экзамены и готовится к поступлению в Петербург. Они задавали вопросы, изумлялись, поздравляли, жали ему руку и предавались рассуждениям о Неве, плохой погоде и Петре Первом. Бабушка ловила каждое восторженное слово, не забывая повторять всем, кто оказывался рядом с ней, что не потратила ни копейки на репетиторов. О курсах английского она умолчала, и Серёжа её не поправлял.

В тот день он много выпил и ему стало плохо. Его не рвало, но он почувствовал, что ему нужно куда-то уйти от походных стульев, пакетов, бутылок, огурцов и солёного шашлыка. Когда начались песни под гитару, он взял со стола какие-то конфеты, повернул за дерево, росшее прямо на краю обрыва и грозившее реке ветвями, и пошёл вдоль берега. Он шагал, и в нос ему била сырая трава и запах рыжего речного песка, и он взбесился и побежал, а потом перед открылась башкирская степь. Он видел, как на неё ложились сумерки и как они подъедали её зелень, как река пряталась в деревьях, как вдалеке уходили домой лошади, как неодолимое сухое мясистое выцветшее тело говорило с ним и забирало его к себе.

Время от времени ему бывало обидно, что он родился в маленьком рабочем городе, где всё крутилось вокруг комбината, но близость к башкирской степи и её вид будили в нём что-то, что заставляло его плакать и стыдиться самого себя. Оно было так огромно, оно было больше него. Солнце садилось, у него начало болеть сердце, и он понёсся обратно к машинам, стараясь не оборачиваться на то, что догорало за его спиной.

Он вернулся и был рад своим до слёз. Начались пьяные споры, танцы, поиски ведра со льдом. Кто-то ушёл на реку, оттуда слышались голоса. Обрыв осветила яркая оранжевая лампа, которую достали из багажника. Серёжа распил коробку красного вина с бабой Ритой и завёл долгую беседу о Селин Дион с двоюродной тётей. Она рассказала ему, что у неё в машине есть её концертный альбом 1996 года, а он ей, что бабушка – тайная поклонница Леди Гаги, потому что под неё хорошо растут помидоры. Тётя смеялась. Ей было тридцать два года, она недавно снова забеременела, и Серёжа её любил. Она показывала ему альбомные листы с рисунками, на которых был изображён их обрыв. Он спросил: «Так вот куда ты уходила далеко – рисовать?», и она сказала: «Да».

Скоро бабушка с кем-то поругалась, в сердцах поцеловала Серёжу в лоб и ушла спать. Он не заметил, как остался один у костра. Через полчаса к нему со стороны берега вышел дядя, которого он не видел весь вечер. Он был в насквозь промокшей одежде и грузно тащил к огню набухшие штаны и ботинки. Серёжа отыскал в чужих сумках полотенце, которое дядя сначала взял, а потом бросил на землю. Он сел в походное кресло. Серёжа сел тоже и спросил: «Купался, что ли?». Дядя не ответил.

Холодало. Серёжа чувствовал: оно – степное – прогорело и вернулось к нему. Им тянуло с реки, он его боялся, оно – чёрное – подступало к костру со всех сторон, и Серёжа то и дело двигал стул ближе к огню и подкладывал дрова. Дядя сидел угрюмый и изредка мычал. Ему нельзя было пить алкоголь из-за тяжёлых нейролептиков, которые ему кололи, но он, как и все, пил водку и коньяк, и ни у кого не хватало смелости запретить ему, даже у бабушки. Скоро он забормотал и закрыл глаза. Серёжа увидел, что небо чуть-чуть побледнело, и встал, чтобы поскорее уйти от степи к бабушке спать, но дядя приподнялся и схватил его за руку:

– Серёж, ты… Я. Я – свободный человек?

Он держал его очень крепко.

***

Он проснулся, положил руки поверх двух одеял и подумал: да, золото сада и степь в Башкирии. Тогда это чувство, что он – то же самое, что и сорные цветы и тёплый воздушный поток, могло довести его до припадка. И отголосок этого нечистого судорожного ощущения проявился вчера, на площадке, когда петербургский двор вдруг надел платье башкирского поля и склонился к нему. Это нельзя было забыть. Серёжа снова и снова прогонял фонари и качели в своей памяти, чтобы его лихорадка повторилась, и ещё, и ещё раз, и она действительно понемногу вспыхивала, но быстро угасала. Он хотел записать то, что с ним случилось, но, схватившись за ручку, не знал, какие слова подобрать, и от этого, вставая с кровати, страшно расстроился, потому что боялся, что оно улетит от него так же, как улетала каждый день бабушка в чёрно-розовом халате.

Он раскрыл шторы и подставил себя улице.

– Шестые сутки! – возвестила германистка. – Здравствуйте, Григорь-Михалыч!

Одна половина стола была освещена, другая пряталась в комнате. Серёжа сказал ему: «Ночью с тобой играется луна, а днём – солнце. Как романтично. Германистка мне всё рассказала, какой ты, и я тебя видел. Днём ты грозный, собираешь толпу, но я видел, что ты бываешь совершенно другой, что ты даже немного посмешище. Милый зверь. Вот висишь. Ты как будто всегда здесь висел! Я в себе вчера что-то тоже другое открыл». И он смахнул рукавом кофты пыль с ближней части стола. Воздух был свежий.

Серёжа не мог перестать улыбаться: скоро, он чувствовал, должна была прийти Марина. Он хотел столько всего ей сказать и даже не мог найти себе места, слоняясь от одной нагретой стены к другой, потирая руки. Через десять минут, когда он уже стоял одетый и беспорядочно перелистывал учебник немецкого, она постучала. Серёжа её впустил. Она была в тёмном деловом костюме, без шляпы и с другой причёской. Пахло от неё, как и вчера, каким-то сильным цветочным парфюмом. Более энергичная, чем вчера, будто готовая к нападению, Марина пожала ему руку и спросила:

– Как спалось? Что камеры?

Он предложил ей сесть на кровать, а сам встал у окна и с волнением посмотрел на улицу:

– Я не знаю. Всё так странно.

– Что странно?

– Солнце! А пахнет холодом. Когда такое было в Дымске, то все знали, что скоро пойдёт снег, даже если был октябрь.

– Не беспокойся, в Питере всё по-другому, – улыбнулась Марина. –